Поиск по сайту

Наша кнопка

Счетчик посещений

31966580
Сегодня
Вчера
На этой неделе
На прошлой неделе
В этом месяце
В прошлом месяце
5045
9835
68853
29825329
227819
310384

Сегодня: Апр 21, 2019




ЛУКНИЦКИЙ П. Встречи с Анной Ахматовой. «Acumiana». (Фрагменты).

PostDateIcon 30.11.2005 00:00  |  Печать
Рейтинг:   / 1
ПлохоОтлично 
Просмотров: 6099

П. ЛукницкийЛукницкий П. Н.

ВСТРЕЧИ С АННОЙ АХМАТОВОЙ

 


«Acumiana»

Твоею жизнью ныне причащен,
........................................
Я летопись твоих часов веду.

Эпистолярное наследие Анны Ахматовой незначительно по количеству — она страдала аграфией — и по существу: редкие ее письма написаны невыразительно. Зато Ахматова была исключительной собеседницей, и не удивительно, что, несмотря на жестокость эпохи, она нашла Эккерманов, с пиететом записывавших ее слова.
Классическими уже стали два тома «Записок об Анне Ахматовой» Лидии Чуковской, запечатлевших тринадцать лет общения: с 1939 по 1941 г., затем с 1952 по 1962 г.
Но первым по времени Эккерманом Ахматовой был Павел Николаевич Лукницкий (1902 - 1973), встречавшийся с ней почти ежедневно во второй половине 20-х годов. Прирожденный летописец (он вел дневник с 11 лет до самой смерти), он тщательно записывал обстоятельства и разговоры своих 2000 встреч с «Акумой», как звали Ахматову в семье Пуниных: так родилась «Acumiana», свод пятилетних записей и собрание писем, документов, фотографий, к ней относящихся.

<…>

27.02.1925

Говорили о С. Есенине — приблизительно в таких выражениях: «Сначала, когда он был имажинистом, нельзя было раскусить, потому что это было новаторство. А потом, когда он просто стал писать стихи, сразу стало видно, что он плохой поэт. Он местами совершенно неграмотен. Я не понимаю, почему так раздули его. В нем ничего нет — совсем небольшой поэт. Иногда еще в нем есть задор, но какой пошлый!».
«Он был хорошенький мальчик раньше, а теперь — его физиономия! Пошлость. Ни одной мысли не видно… И потом такая черная злоба. Зависть. Он всем завидует… Врет на всех, — он ни одного имени не может спокойно произнести…»
Описывая облик Есенина, АА произнесла слово: «гостиннодворский»…

<…>

23.04.1925. Четверг

12.VI.24 — был устроен вечер в сестрорецком Курзале, в котором участвовал приехавший в Петербург С. Есенин и читала стихи, гл. обр., московских поэтов Эльга Каминская.
26.XII.24 — вечер имажинистов в Доме искусств.

<…>

25.11.1925. Среда

АА сказала, что сейчас пойдет домой. Я вызвался ее проводить. Вышли почти одновременно.
Шли через двор к Литейному. Лунная ночь… «Я не люблю», — сказала АА… АА заговорила о Федине, который ездил в Москву. Рассказывала с возмущением об открывшемся в Москве клубе Союза писателей, где происходят пьяные дебоши, и пьянство вообще переходит всякие границы. Рассказала, что С. Есенин подрался с Пастернаком и оба ходят подвязанные, что А. Соболю выбили оба глаза (в буквальном смысле или не в буквальном, АА не знает).
Разговор перешел к теме об С. Есенине. АА бесконечно возмущалась его поведением, его хамством. Когда я стал объяснять его поступки, АА решительно сказала мне, что есть вещи, которых не только оправдывать, но и понимать и объяснять нельзя. Что поведение Есенина не требует никаких объяснений, и что АА не понимает его и не желает понимать. В самых резких, в самых непреклонных тонах АА говорила. Сказала, что это вовсе не «врожденное» (как пытался я объяснить) хамство. Она отлично помнит, как С. Есенин был у них в Царском Селе, сидел на кончике стула, робко читал стихи и говорил «мерси-ти»…

<…>

27.12.1925

Вечером направился к М. Фроману. Пришел к нему в 9 1/2. У него — нечто вроде вечеринки, собрались: Лавреневы, Спасский с С. Г. (его женой уже дня 4-6), Баршев, Эрлих, Вера Кровицкая.
Говорили о самых разных разностях. Лавренев — о политике, о пьянстве всем «содружеством» у Баршева в Сочельник, рассказывал легенды из своей жизни. Баршев лебезил перед Наташей Лавреневой, Эрлих болтал о каком-то необычайном психиатре, о литературе, пел песенку блатную, рассказывал анекдоты о Сергее Есенине — о том, как Есенин читал стихи проституткам в ночлежном доме и одна из них зарыдала, чем очень тронула Есенина, порадовавшегося, что его стихи могут шевелить сердца. Но потом оказалось, что та, которая зарыдала, была глухая.

<…>

28.12.1925

В 6 часов по телефону от Фромана я узнал, что сегодня ночью повесился С. Есенин, и обстоятельства таковы: вчера Эрлих, перед тем, как прийти к Фроману, был у Есенина, в гостинице «Angleterre», где остановился С. Есенин, приехав сюда в Сочельник, чтобы снять здесь квартиру и остаться здесь уже совсем.
Ничего необычного Эрлих не заметил — и вчера у Фромана мы даже рассказывали анекдоты о Есенине. Эрлих ночевал у Фромана, а сегодня утром пошел опять к Есенину. Долго стучал и, наконец, пошел за коридорным. Открыли запасным ключом дверь и увидели Есенина висящим на трубе парового отопления. Он был уже холодным. Лицо его — обожжено трубой (отталкивая табуретку, он повис лицом к стене и прижался носом к трубе) и обезображено: поврежден нос — переносица. Никаких писем, записок не нашли. Нашли только разорванную на клочки фотографическую карточку его сына. Эрлих сейчас же позвонил Фроману и тот сразу же явился. Позже об этом узнали и еще несколько человек – Лавренев в том числе — и также пришли туда. Тело Есенина было положено на подводу, покрыто простыней и отправлено в Обуховскую  больницу, а вещи опечатаны. Кажется, Эрлих послал телеграмму в Москву, сестре Есенина. Фроман, Лавренев совершенно удручены увиденным, по их словам — совершенно ужасным зрелищем. Я сейчас же позвонил в несколько мест и сообщил об этом. Позвонил и Н. Тихонову — он уже знал, но не с такими подробностями. Тихонов расстроен, кажется, больше всех. Говорит, что это известие его выбило из колеи совсем.
Сегодня вечером экстренное заседание «Содружества», завтра утром — правление Союза поэтов. Хоть я лично знал Есенина только по нескольким встречам (в прошлом году, например, возвращаясь из Михайловки, я оказался в одном вагоне с ним, и мы долго и много говорили — до самой Москвы), но и я очень расстроен. Жаль человека, а еще больше жаль поэта.
Предполагают, что ночью у Есенина случился припадок, и не было около него никого, кто бы мог его удержать, — он был один в номере.

<…>

29.12.1925

В 9 часов утра меня поднял с постели звонок АА. Она просила меня зайти к ней часа через два, а до этого отправить телеграмму в Бежецк — узнать о здоровье Левы. Расспросила меня подробности о Есенине. Рассказал все, что знал.


Есенин… О нем долго говорили. Анну Андреевну волнует его смерть. «Он страшно жил и страшно умер… Как хрупки эти крестьяне, когда их неудачно коснется цивилизация… Каждый год умирает по поэту… Страшно, когда умирает поэт…» — вот несколько в точности запомнившихся фраз…
Из разговора понятно было, что тяжесть жизни, ощущаемая всеми и остро давящая культурных людей, нередко их приводит к мысли о самоубийстве. Но чем культурнее человек, тем крепче его дух, тем он выносливее… Я применяю эти слова, прежде всего к самой АА. А вот такие, как Есенин — слабее духом. Они не выдерживают.
Как не быть бессоннице — АА мучает все: «Я дрожу над каждой травинкой, / над каждым словом глупца…» — сказала мне как-то Валерия Серг. Срезневская, говоря об АА.
А Есенина она не любила, ни как поэта, ни, конечно, как человека. Но он поэт и человек, и это много. И когда он умирает — страшно. А когда умирает такой смертью — еще страшнее. И АА вспомнила его строки:

Я в этот мир пришел,
Чтобы скорей его покинуть…

(Цитирую на память и, может быть, неверно.)
Мы сидели у стола. Я не хотел больше говорить о Есенине. И заговорил о работе. Тогда АА взяла Верлена (книжку свою, так же переплетенную, как ее «Fleurs du mal).

… 28-го утром приехала жена Есенина — С. А. Толстая. Ее встретила М. Шкапская. Толстая сразу же хотела ехать в Обуховскую больницу, но так как она очень волновалась, Шкапская решила ее сразу не допускать туда, и заявила, что необходимо предварительно заехать в Госиздат и выправить какие-то бумаги, без которых не пустят в покойницкую. Шкапская и Толстая одевали тело, убирали, мыли и т.д.
Слышал какие-то разговоры о Князеве, который забрался в покойницкую и всю ночь пил там пиво. Не знаю, так ли это.
Около 6 часов тело Есенина привезли в Союз. В Союзе уже было полно народу. Были Н. Тихонов, Рождественский, Клюев, Каменский, Полонская, Шкапская, Баршев, Четвериков, Ел Данько, Браун, Садофьев и др. и др. — без конца. Не видел Вагинова, Лавренева, Сологуба, Кузмина, Крайского — так называю первых пришедших на память. Ионов приехал позже. Фроман, замученный беготней, ушел часов в 8… В средней комнате дожидался гроба оркестр Госиздата. Гроб подняли наверх — несли Тихонов, Браун, я, и много других.
Под звуки похоронного марша внесли и поставили в большой комнате на катафалк. Открыли. Я и Полонская положили в гроб приготовленные цветы. В течение часа, приблизительно, гроб стоял так и вокруг него толпились люди. Было тихо. Но все же многие разговаривали между собой и говорили — о своих делах (!). Никаких речей, слов — не было. Ощущалась какая-то неловкость — люди не знали, что им нужно делать и бестолково переминались с ноги на ногу.
Какая-то старушка робко заговорила, что надо бы что-нибудь сказать. Слова ее остались без ответа. Жена стояла у стены и смотрела на Есенина — смотрела довольно спокойно, без слез.
Есенин мало был похож на себя. Лицо его при вскрытии исправили, как могли, но все же на лбу было большое красное пятно, в верхнем углу правого глаза — желвак, на переносице — ссадина, и левый глаз — плоский: он вытек.
Волосы были гладко зачесаны назад, что еще больше делало его непохожим на себя. Синевы в лице не было: оно было бледно и выделялись только красные пятна и потемневшие ссадины. К гробу подошла какая-то миловидная молоденькая женщина в белой шляпе. Встала на колени, потом поднялась, прильнула к руке Есенина, перекрестилась и отошла. Через несколько минут подошла какая-то хромая старушка с палкой, простонародного вида — в зипуне и платке. Сделала то же, что и та, и тоже отошла. Несколько человек были глубоко и искренне расстроены: Н. Тихонов, В. Эрлих, вероятно — Клюев: он стоял, не обращая ни на кого внимания, и плакал, смотря на гроб. Глаза его были красны. Другие были расстроены меньше, главным образом, «сочувственно». Но были и просто любопытствующие, из которых большая часть совершенно не умела вести себя. Оркестр проиграл первый марш, забрался в маленькую комнатку и выражал свое нетерпение: «Как долго все это тянется…»
Скоро явились скульптор (Золотаревский?) и мастера, чтобы снять маску. Гроб подняли с катафалка, перенесли в среднюю комнату и поставили на стол. Публика осталась дожидаться в большой, но и в этой скопилось много народу, внимательно наблюдавшего за «интересным» (!) процессом снятия маски.
Маску делали под руководством скульптора Золотаревского. Мастер рьяно принялся за работу, улыбаясь и весело тыкая в лицо Есенина пальцем что-то объяснял своему товарищу. Жена Есенина со Шкапской сидела в углу, в кресле у печки, и смотрела. Когда лицо закидали гипсом — заплакала. Потом позвала скульптора. Тот стал говорить о том, какой должна быть маска, о технике… Она стала спокойной.
Да… Перед тем, как стали снимать маску, Толстая отрезала локон у Есенина и спрятала его. Ножницы для этого я достал в нижней квартире — в Союзе их не оказалось. Тихонов сидел в противоположном углу, один, на стуле, опустив голову вниз или оглядывая публику невидящими глазами. К нему подскочил какой-то тип из «Красной газеты: «Несколько слов, товарищ Тихонов, только несколько слов…» — требовал интервью. Тихонов возмущенно отстранил его рукой.
Рождественский протискался к гробу, поглазел на него, потом прошел в маленькую комнату — повертелся там, вызвал меня, стал показывать мне разные бумажки: «Как все это ценно сохранить!» — и фальшиво выражал свои соболезнования по поводу смерти Есенина. Потом подсел к Брауну и заговорил о чем-то постороннем. Наконец, маску сняли — с лица и с руки — и перенесли гроб опять на прежнее место, на катафалк. Фотограф Булла, маленький и вертлявый, поставил сбоку аппарат. Немедленно с другой стороны гроба появились лица — Ионова, Садофьева, Четверикова и других. Всеволод стоял за моей спиной, не попадая в поле зрения аппарата. Немедленно он стал протискиваться вперед — чтобы сняться с остальными. Я не выдержал и злобно повернулся так, чтобы преградить ему дорогу. Он сунулся другим путем, работал локтями. Но толпа стояла так плотно, что пробраться он все же не сумел. Публика стала выкликать имена тех, кто, по ее мнению, должен был сняться с гробом. «Клюева! Клюева!» Клюев медленно прошел и стал на место. Вызвали Каменского, Шкапскую, Полонскую, Эрлиха, Тихонова…
Яркая вспышка магния, густой дым…
Принесли крышку гроба. Хотели закрывать. Вспомнили, что надо ведь прощаться с покойником. Держали крышку боком, пока несколько человек подходило к гробу, прощались. Клюев низко наклонился над лицом Есенина, целовал его и долго что-то шептал. Перекрестил его. Незаметным движением положил ему на грудь, за борт одежды — образок. В этот момент раздался женский визгливый голос — это была, если не ошибаюсь, артистка Ненашева: «Довольно этой клюевской комедии!.. Раньше надо было делать это!» — повторила, когда Клюев целовал Есенина. Даже самым тугим на ум показалось это непристойным, и они зашикали. Клюев сделал вид, что не слышал…
Гроб закрыли.
Нетерпение оркестра кончилось. Гроб вынесли на улицу — только что подъехала колесница (вторая уже. За ней ходил Н. Тихонов… А первая, на которой гроб привезли, исчезла куда-то). Я взял венок — их всего два. На том, который взял я, была лента с надписью: поэту Есенину от Ленинградского отделения Госиздата.
Поставили гроб на колесницу и отправились в путь. От Союза пошло, на мой взгляд, человек 200. Оркестр Госиздата плохенький и за всю дорогу сыграл три марша. Темный вечер. Мокрый снег. Почти оттепель. Публика спрашивает, кого хоронят; получив ответ «поэта Есенина», присоединяется. Думаю, что к вокзалу пришло человек 500.
Вагон-теплушка стоит уже на пути, отдельно. (Вагон устраивал Баршев.) На вокзале — возня с установкой гроба в вагон. Поставили в ящик, ящик прибили гвоздями к полу. Ионов из вагона стал держать речь. Прежде всего, это было неуместно, а потом уже — плохо. За ним выступил Садофьев. Этот уже абсолютно плох. Говорил по такой системе: вот, товарищ Ионов сказал то, то и то-то… Это, дорогие товарищи, совершенно правильно, он сказал… Еще товарищ Ионов говорил…» — и т. д.
Однако было бы все ничего. Не случись тут Эльга Каминская. Как же не воспользоваться случаем показать себя? Стала читать стихи Есенина, и какие стихи! — из «Москвы кабацкой»! У гроба невыносимо звучали: «Я читаю стихи проституткам и с бандитами жарю спирт»… Я не мог слушать дальше, вышел из вагона, бродил по вокзалу, пока эта дура не кончила. То же сделали Шкапская и С. А. Толстая, которые все время были вместе.
Потом стали тянуть за рукав Н. Тихонова, чтобы он тоже сказал что-нибудь. Тихонов едва открутился.
Гроб привезли на вокзал в 8 часов. Поезд отходил в 11.15 вечера. Оркестр ушел сразу же, толпа сильно уменьшилась… И на вокзале стояло опять человек 200. Постепенно и они стали расходиться. К 10 часам вечера на вокзале осталось человек 15 — Н. Тихонов, Шкапская, Толстая, Садофьев, Эрлих, Полонская, Никитин с женой, Наседкин, некий Соловьев из пролет. «стихотворцев», я — вот почти все.
Мы все собрались в буфете. Пили чай и говорили. Тихонов рассказал, как на него подействовало первое известие (по телефону). Он буквально вспотел, нервы так натянулись, что не мог заснуть всю ночь. У него в комнате на вешалке висела шуба. Он снял ее, потому что начал галлюцинировать.
Эрлих рассказал мне подробно о том, как все происходило накануне смерти. Эрлих замучился вдребезги — да и понятно… Все обсуждали вопрос, где будут хоронить Есенина — в Москве или в Рязанской губернии. Толстая хочет хоронить в Рязанской губернии. Все остальные — в Москве. Решили (Толстая сидела за другим столом, и разговор был без нее), что Садофьев будет от имени Союза настаивать на Москве.
В газетах появилось уже много ерунды. Заговорили об этом, и решили, что необходимо сейчас же поехать во все газеты, просмотреть весь материал на завтра, и выкинуть все неподходящее. Остановились на том, что Тихонов поедет сейчас в «Красную вечернюю газету», Никитин — в утреннюю, а для «Новой вечерней газеты» позвонят кому-нибудь из имеющих отношение к ней. В этот момент к столику подошел неизвестно откуда взявшийся (его раньше не было) Безыменский. Улыбающийся, веселый, словно пришел смотреть комедийное представление в балаганном театре. Его встретили недружелюбно и отшили. Он ушел и больше не появлялся. Тихонов и Никитин уехали. В 11 часов мы пошли к вагону.
В Москву с гробом едут Толстая, Наседкин, Садофьев и Эрлих. Садофьеву Ионовым куплен билет в мягком вагоне (Ионов занял 50 рублей у какой-то дамы. И сказал: «Завтра вы зайдете за деньгами ко мне в  Госиздат». Вежливо!). Остальные — в жестком и бесплацкартном. Садофьев не догадывается предложить свое место Толстой. Ему напоминаю об этом. «Да, да… Я в дороге где-нибудь втащу их тоже к себе в вагон! А отсюда поеду в мягком». (Как известно, в дороге «втащить» из жесткого в мягкий по железнодорожным правилам нельзя!) У вагона появился Пяст с дамой и мужчиной, мне неизвестным. Заговорил со мной о постороннем. Наконец, поезд ушел. Я протянул руку к проходящему вагону и прошуршал по его стенке. Пошли домой: Шкапская, жена Никитина, жена Садофьева, я и Соловьев. Пяст пошел отдельно от нее. Больше никого не было. Мы вместе ехали в трамвае, я вылез на углу Садовой, пошел домой.
Из всех провожавших  больше всего были расстроены (я не говорю об Эрлихе) Тихонов и Никитины. Жена Никитина — Зоя Александровна — молодая, хорошенькая, принимала участие во всем, хлопотала, устраивала гроб, цветы и т. д. Как-то благоговейно все делала. Когда вагон должны были запечатывать, все вышли из вагона и остались последними двое: я и она. Я хотел выйти последним. но заметив Никитину, я понял и вышел, и последней вышла из вагона она.

<…>

11.01.1926

Принес оконную замазку. Застал Пунина. Лежала. Весело шутила. Пунин ругал Есенина, она просила Пунина замолчать…

<…>

15.01.1926. Пятница


О Есенине: очень неверна причина, которую теперь выставляют, — что друзья загубили. Это имело, конечно, значение, но незначительное.

<…>

22.01.1926. Пятница

Вечером была у Замятиных, здесь Эфрос рассказывал АА о третейском суде между имажинистами и Лавреневым за статью последнего о Есенине. (А я присутствовал при разговоре Эфроса — в присутствии Лавренева — об этом же на заседании президиума Союза писателей.)
АА, зная, что Лавренев мой приятель, говорит очень сдержанно, что Лавренев поступил неосторожно, что он не настолько знает имажинистов — не был близок с ними — чтоб так безапелляционно заявлять. Говорит, что Есенин не таковский, чтоб его приятели загубили, что он сам плодил нечисть вокруг себя, что если б он не захотел, такой обстановки не было бы: Клюев же не поддался такой обстановке! Клюев отошел от них. И Клюев, который с большим правом мог бы написать статью, подобную Лавреневской, — не написал, однако. Видимо, и он того мнения, что сам Есенин виноват в том, что вокруг него была такая атмосфера. И здесь АА уже делает сравнение с Гумилевым: Гумилев тоже плодил вокруг себя нечисть сам: Г. Иванова, Оцупа и др. И конечно, не божья же Есенин коровка, не овечка, чтобы можно было сказать: Есенина загубили мерзкие приятели…». Есенин сам хотел и искал таких приятелей. Он мог бы искать и других, а он этого не сделал…

<…>

29.01.1926

Кстати, еще о памяти АА. Мы говорили о Есенине. АА рассказала о том, как Есенин фотографировался в Царском Селе у памятника Пушкина. «Откуда Вы это знаете?» — спросил я. АА ответила, что со слов В. Рождественского, который рассказывал ей об этом при мне же — я вместе с ним тогда пришел к АА. А было это в начале 1925 года или в конце 1924, причем этот рассказ имел характер какого-то незначительного замечания — по поводу — в разговоре о другом. Я совершенно забыл об этом и с большим трудом вспоминал — и то, когда АА подробно восстановила весь разговор.

<…>

9.02.1926

Говорили мы попутно, конечно, о многом постороннем: я передал АА свой разговор с Клюевым и рассказ Клюева о последних днях Есенина, о том, что Клюев знал наверное, что Есенин покончит с собой — и именно потому, что гибель пришла к нему изнутри, из него самого, а не от внешних причин, не из условий современного существования вообще, быта, революции… В этом мнение Клюева совершенно совпадает с мнением АА, высказанным мне раньше.

<…>

19.02.1926

Позавчера, в субботу, я участвовал в вечере памяти С. Есенина в Клубе (им. Зиновьева) — бывший дом Паниной на Тамбовской. Прочел два стихотворения. Кроме меня, участвовали: Клюев, Рождественский (стихи и воспоминания), Шварц А. (стихи Есенина) и Медведев (доклад о Есенине). Вечер прошел удачно. Публика осталась довольна. Это мое первое выступление, за которое я получил деньги.

<…>

Весна 1926

1924. В тот раз, когда Есенин был у АА, он хотел надписать ей книжку. Послал за книжкой одного из своих спутников. Тот ушел и очень быстро вернулся с книжкой «Любовь хулигана». Но Есенин был так пьян, что не мог надписать.

1924. Уехала в Москву в тот день, когда был вечер С. Есенина в Думе.

<…>

15.06.1926

Была в Академии материальной культуры. Павлик Мансуров затащил ее в свой кабинет, показал фотографию С. Есенина после повешения и до приведения в порядок. Страшный, но похожий.

<…>

28.12.1927

1924. Июль. Прочла в «Красной  вечерней газете» рецензию на «Роман без вранья» Мариенгофа. По этому поводу заговорили об Есенине и о том, как Есенин с Клюевым, И. Приблудиным и еще одним имажинистом пьяные пришли к ней в 1924 году (в июле 1924 г.) на Фонтанку, 2. Подробно АА мне уже все рассказывала. А сегодня говорила, что Приблудный и другой имажинист ушли раньше, Клюев с Есениным остались, но Клюев был так пьян, что заснул, разлегшись поперек кровати. Есенин же, оставшись наедине с АА (ибо Клюев — спал), стал вести себя гораздо тише, перестал хулиганить, а заговорил просто, по-человечески. В разговоре ругал власть, ругал всех и вся… Потом разбудил Клюева и ушел. Это — единственная встреча АА с Есениным. АА отнеслась к ней как к обычному хулиганству и московскому хамству… Характерно не это. Характерно, что дня через два АА, идя по Моховой (или в Летнем саду), встретила Есенина, шедшего с несколькими имажинистами. Есенин, увидев АА, нарочито громко сказал своим спутникам что-то нелестное по адресу АА и прошел мимо, поклонившись с вызывающим видом и приложив к цилиндру два пальца. Из того, что, оставшись прошлый раз наедине с нею, Есенин не хулиганил, а говорил просто и достаточно (для Есенина) вежливо, а здесь (совершенно явно для того, чтобы показать свое хулиганство по отношению к Анне Ахматовой товарищам) схулиганил, АА поняла, что хулиганство Есенина — нарочитое, выдуманное, напускное и делается для публики. И вот это утвердило окончательно ее отрицательное отношение к Есенину.
С Есениным АА больше не встречалась. А с Клюевым в первый раз после этой истории встретилась на юбилее Кузмина, у Наппельбаум (в 1925). Здесь Клюев страшно ругал Есенина и говорил про него гадости.

<…>

 

 

Комментарии  

+1 #1 RE: ЛУКНИЦКИЙ П. Встречи с Анной Ахматовой. «Acumiana». (Фрагменты).Наталья Игишева 19.11.2017 22:03
Помимо информации о вытекшем глазе, интересно и упоминание о том, что в номере нашли разорванную фотографию сына Есенина. Не с нее ли все началось? Если кто-то из огэпэушников, проводивших арест и обыск, из глумливости разорвал фотографию (а эта братия и не на такое была способна: во время высылки мою прабабку сотрудники сей конторы из хулиганских побуждений избили сапогами и прикладами), то Есенин, как и любой любящий своих детей человек, наверняка отреагировал гневно, может быть, даже ударил нахала (тем более что должен был понимать: наверху его уже приговорили и терять ему нечего), в результате чего был избит и задушен (что, в общем-то, ситуацию радикально не меняет: огэпэушники не вели бы себя так разнузданно, если бы не знали, что человека, которого им поручено арестовать, уже списали в расход и суд над ним будет чистой формальностью, результат которой известен заранее: расстрельный приговор по обвинению в какой-нибудь злостной контрреволюцион ной деятельности – как Ганину).
Цитировать

Добавить комментарий

Комментарии проходят предварительную модерацию и появляются на сайте не моментально, а некоторое время спустя. Поэтому не отправляйте, пожалуйста, комментарии несколько раз подряд.
Комментарии, не имеющие прямого отношения к теме статьи, содержащие оскорбительные слова, ненормативную лексику или малейший намек на разжигание социальной, религиозной или национальной розни, а также просто бессмысленные, ПУБЛИКОВАТЬСЯ НЕ БУДУТ.


Защитный код
Обновить

Яндекс цитирования
Rambler's Top100 Яндекс.Метрика
По материалам: http://www.spartak-live.ru.